— Ешь землю! — хрипел над ним узбек. — Ешь, падла! Забью, как суку вонючую!

Солдатик схватил трясущимися руками горсть красноватой земли. Рыдая, водя позвонками, ожидая ударов, стал жевать землю, давился, выплевывал, снова жевал.

— Отставить! — Калмыков с воющим, сорвавшимся на клекот криком прыгнул в капонир, расшвырял стоящих солдат. — Отставить, вам говорю!

Он вырвал у узбека ремень, с силой толкнул его крепкое, упругое тело:

— Под трибунал пойдешь!.. В штрафбат!..

— А мы и так в штрафбате!.. — смело, не пугаясь, ответил узбек. — Нас люди смертниками называют, товарищ подполковник! Нам все равно погибать!

— Заткнись, Шарипов! — Беляев расшвыривал в стороны полуголых солдат. — Что происходит?

— Он, товарищ капитан, сачкует! — объяснил ротному маленький узкоглазый крепыш, весело и жестоко поглядывая на худосочное, в слезах, в красноватой глине лицо солдатика. — Ишачить на него не хотим! С ним жить в казарме нельзя! Он ночью ссыт под себя, воняет, как собака!

— Нюхатик хренов! — оборвал его ротный. — Соляркой нос натри и нюхай!.. А ты, Хакимов, — обратился капитан к плачущему солдатику, — почему позволяешь над собой издеваться? Почему не придешь к замполиту?

Хакимов сгорбился, размазывал по губам земляную жижу, беззвучно плакал.

Калмыков испытывал к нему сложное, из брезгливости и сострадания, чувство. Солдаты, собранные в батальон, обученные стрелять и водить машины, метать ножи и убивать ударом в сплетение, сами были беззащитны перед жестокими, устремленными на них силами. Злые и добрые, трусливые и храбрые, все они были нанизаны на невидимое острие, повернувшее их всех в одну сторону, в близкое грозное будущее.

— Капитан, — обратился он к Беляеву. — Если вы с замполитом не в силах навести в роте порядок, я направлю к вам особиста. Я не могу допустить разгул уголовщины в части, подготовленной к спецзаданию. Тронешь пальцем, — повернулся он к узбеку, — пойдешь за решетку!